Военное отставание России

В последнее время мы вновь стали говорить об отставании от ряда промышленно развитых стран, и прежде всего в науке и технике. А ведь еще сравнительно недавно СССР первым проторял многие пути научно-технического прогресса.

Правда, зачастую это относилось к разработкам в сфере военно-промышленного комплекса. Но так уж повелось с глубокой древности: военная техника являлась одним из мощных стимулов развития изобретательности и внедрения новых талантливых идей в практику.

Это вновь подтвердилось по мере снятия секретности с некоторых сторон нашей жизни. Так стали известны интереснейшие подробности появления проектов первых советских космолетов в конструкторском бюро, создающем знаменитые военные самолеты МИГи. И сегодня Генеральный конструктор ОКБ имени А. И. Микояна академик Ростислав Алоллосович Беляков в беседе с писателем Р. Баландиным рассказывает для нашего журнала о первых шагах на этом пути,

—    Ростислав Аполлосович, когда и у кого возникла идея пилотируемого космического аппарата?

—    Было это Примерно 30 лет назад. Тогда Генеральным конструктором был Артем Иванович Микоян. Ну а кто первым придумал идею? Проектные звенья обычно вносят Генеральному свои предложения по различным направлениям. Предложения обсуждаются, делается выбор и, наконец, принимается решение начать перспективные разработки. Создаются коллективы исполнителей, привлекаются смежные организации.

—    Так начинался и проект космолета? Его, кажется, называли «Спираль»…

—    Сначала на первом этапе предполагался ракетный старт. Ракета должна была вывести на орбиту одноместный истребитель или высотный самолет-разведчик. Но главный проект, ориентированный на перспективу, предполагал старт с самолета-разгонщика на водородном топливе, развивавшего скорость до 6—7 звуковых скоростей, после чего с него стартовал истребитель. А посадку они производили самостоятельно.

Для продолжения работ я просил у министра Дементьева и секретаря ЦК Устинова — после смерти Артема Ивановича меня назначили Генеральным конструктором — выделить производственную базу специально на эту тематику: нельзя было ее развивать в условиях нашей организации, когда шла большая самолетная программа. Просил завод в Филях. Однако база так и не была выделена. В это время американцы уже стали работать над «Шаттлом». Решением Дементьева
первого моего заместителя Лозино-Лозинского забрали в новую организацию, созданную на базе опытно-конструкторского бюро, которое проектировало ракеты «воздух — воздух». Они и начали заниматься «Бураном». Это уже большой аппарат типа «Шаттла», весом за 100 тонн.

А новая организация воспользовалась вашими разработками?

—    Конечно! Использовался весь накопленный опыт. У нас уже были запуски специальных моделей «Бор» с ракетного старта. Был разработан и построен натурный экземпляр для отработки посадочной траектории и посадки. Аппарат отцеплялся от самолета Ту-95. Завершающую часть эксперимента, без выхода в космическое пространство,— заход на посадку и приземление — совершил наш летчик-испытатель Фастовец. Весь наработанный задел был отдан организации «Молния», а мы исследования прекратили. Часть людей ушла в новый коллектив. Они-то и сделали «Буран».

—    Никакого провала проекта «Спираль», следовательно, не было?

—    Нет. Просто проект опередил время. Руководство Министерства обороны тогда не дало ему хода. Если бы у нас была возможность работать над ним и дальше, то наш аппарат вышел на орбиту, стартуя ракетой с земли, лет на 10 раньше, чем «Шаттл».

—    А нет ли определенной закономерности в том, что мы из-за не всегда компетентного руководства начинаем ориентироваться на американцев даже в тех сферах, где сами вышли вперед?

С «Бураном» было не так просто. Он стал необходим, когда американцы далеко продвинулись с программой «Шаттла». Этот тяжелый космический пилотируемый аппарат мог решать очень опасные для нашей страны боевые задачи. Например, на последнем витке, приблизившись к Земле, атаковать объекты на нашей территории, даже Москву. —    Это когда он переходил на траекторию спуска и снижался до 100 километров над Землей?

—    На орбите мы еще имеем возможность следить за «Шаттлом» и использовать систему защиты от внезапного нападения. А вот на спусковом витке он может без помех атаковать. И что делать? У нас уже не остается времени на его перехват. А ведь он способен нести большие грузы, мощные ядерные заряды.

—    Значит, с нашей стороны потребовался, можно сказать, космический противовес?

—    Да. Ведь в первоначальном нашем варианте предполагался истребитель, способный выходить на космическую орбиту, маневрировать, возвращаться. Он мог атаковать боевые спутники. А тут уже создавалась новая ударная система. Поэтому было решено приступить к разработке своего варианта.

—    Но ведь ваш проект появился значительно раньше, чем началась работа над «Шаттлом», так что СССР имел реальную возможность первым запустить управляемый космический корабль «челнок»?

—    Если не ошибаюсь, в 1964 году я ездил к Королеву по поручению Артема Ивановича. Надо было изучить стыковку аппарата с ракетой для вертикального старта. Мы собирались выйти на орбиту приблизительно в 72-м году. Королев сказал не без иронии: «Ну, давайте, пробуйте». Он считал, что это очень сложная задача. А у нас был боевой настрой. В Соединенных Штатах ничего подобного не делалось. Они лишь проводили запуски специальных экспериментальных самолетов Х-15 с больших бомбардировщиков В-52…

К сожалению, у нас действительно привыкли смотреть так: если американцы что-то делают, так и нам надо работу проводить в том же направлении. А когда советские конструкторы предлагали что-то опережающее Запад, наши руководители порою встречали это с сомнениями, скептически. А ведь
Ныне «Спираль» стоит на открытой площадке музея в Монине.
мы очень бы продвинули отечественную космическую технологию, создав свой аппарат.

—    Если не секрет, какие руководители?

—    Министерства обороны и авиационной промышленности. Например, Устинов мог решительно помочь продвижению этой темы. Он говорил:    «Делай,    Ростислав, делай!» Я отвечаю: «Ну, как же я сделаю? Я не могу у себя внедрить эту тематику. У нас нет таких производственных возможностей». Но производственную базу не дали, а без этого просто невозможно реализовать подобную программу.

—    Скажите, а идеи, заложенные в проекте «Спираль», каким-то образом оказались для вас, авиаторов, полезными? Или они так и остались для истории?

—    Существует очень много задач, которые рано или поздно встают перед самолетостроителями. Скажем, разработка машин с гипер-звуковыми скоростями рано или поздно приведет к тому, что мы будем взлетать, выходить на орбиту и садиться без ракетных стартов или каких-то специальных разгонных ступеней.

—    Космические самолеты?

—    Конечно.

—    Гиперзвуковые — это какие?

—    Считается, при числах Маха

более 5—6. Здесь уже надо применять криогенное топливо: водород или сжиженные газы. Конструкция самолета, его системы, кабина летчика должны предусматривать защиту от высоких температур, развивающихся на поверхности аппарата, и вместе с тем иметь теплоизоляцию, защищающую отсеки с криогенным топливом… Кстати, наши идеи работают на «Буране». Облик нашей «Спирали» близок и к масштабному изданию того же «Шаттла».

—    Говорят, что «Буран» — это «Шаттл» почти один к одному.

—    Что ж, форма подобных машин есть производная от требований аэродинамики, газовой динамики, теплового режима на поверхности аппарата… Отсюда и сходство. Между прочим, на передних точках аппарата при торможении возможны колоссальные температуры, поэтому делают защитные оболочки или плитки, как на «Буране». Мы же собирались сделать горячую конструкцию, ко-
…А знаменитые «Боры» одно время демонстрировались на ВДНХ СССР.

—    А вы что-нибудь знали о подобных работах американцев?

—    Например, нам было известно, что, стартуя с самолета-носителя, их Х-15 делал подскоки до 105 км. Но мы решали другую задачу: вывести на орбиту аппарат, способный выполнять боевые задания.

—    Ваша осведомленность в делах американцев основывалась на разведывательных данных?

—    Нет, сами американцы о многом писали в открытой печати. Полеты Х-15 были исследовательскими, и публикации появлялись в силу конкуренции. Фирмы, стремясь получить заказы Министерства обороны или НАСА, сообщали о своих достижениях… Мы и сейчас постоянно обрабатываем подобные материалы и поэтому знаем, кто над чем работает. Как раз разведы-вательных-то сведений мы получаем мало.

—    А американцы догадывались о ваших достижениях?

—    У нас засекреченность была более строгой. Но когда начали
запускать «Боры», модели нашей «Спирали» с ракетным стартом, это уже не осталось незамеченным.

—    А какая ситуация в ОКБ теперь? Сейчас много говорят о конверсии, переходе на мирную продукцию. Но ведь вы — создатели высококлассных боевых самолетов. Это одна из немногих, к сожалению, отраслей, где мы остаемся на передовых рубежах, не уступая США или другим странам. Не грозят ли нам и здесь катастрофические потери?

—    Ситуация сейчас, безусловно, чрезвычайно сложная. Многое зависит от того, сумеем ли мы сохранить свои кадры. Не надо объяснять, что у нас работают специалисты высочайшей квалификации — рабочие, техники, инженеры, ученые, летчики-испытатели. А средний уровень зарплаты в два-три, а то и более раз ниже, чем в кооперативах, выполняющих работу куда более примитивную… К тому же мы всегда работали по государственным заданиям, которые теперь сокращаются.

—    Но ведь истребители — средство защиты. Разумно ли нашей стране отказываться от таких самолетов, да еще конкурентоспособных на международном уровне?

—    Надеюсь, руководство это понимает. Но пока продолжаются перестройки управления, заказы резко снижаются. Сократились расходы на оборону и военно-промышленный комплекс. Мы могли бы зарабатывать немало валюты для страны, торгуя своими самолетами. Они пользуются спросом за рубежом. Но торговля пока что заморожена.

Но разве это не на пользу ВПК Соединенных Штатов? Теперь они, по-видимому, расширят продажу на мировом рынке своих военных самолетов, получат новые миллиарды долларов! Странная получается у нас финансовая политика: себе во вред, но на благо конкурирующей державе!

Надеюсь, что причина во временных организационных беспорядках и некомпетентности и вскоре все станет на свои места. А конверсия… Она ведь, думаю, означает перестройку, а не развал оборонной промышленности. И требует не громких слов, а делового конструктивного подхода. Например, после Великой Отечественной войны о конверсии не говорилось, и переход промышленности на мирные рельсы прошел вроде бы совсем незаметно. Почему? Потому что заранее, еще в 1944 году, когда война продолжалась, было созвано совещание, и поставлена задача: подготовить ряд предприятий к переходу на мирную продукцию. А ведь тогда почти все заводы и фабрики работали для фронта. Конечно, при существовавшем режиме приказы Верховного Главнокомандующего выполнялись беспрекословно. И мы знаем, что такой метод руководства принес немало бед и трагедий. Демократия требует другого подхода к управлению народным хозяйством, однако и в этом случае необходимы и дисциплина, и предусмотрительность, и четко разработанные планы перестройки производства с наименьшими потерями — экономическими, политическими, интеллектуальными, моральными.

—    Сталкиваются ли американцы с проблемами конверсии?

—    У них эти вопросы так остро не стоят по причине иной организации производства. В частности, в США сформированы крупные фирмы, где параллельно с военной идет и гражданская продукция. Они включают конструкторские бюро, серийные заводы. Президент одной из таких фирм при встрече посоветовал мне покупать лицензии на производство дефицитных товаров народного потребления. Мы, мол, поможем отобрать эти изделия и внедрить соответствующие технологии — вот и будете на высоком уровне!

—    Так, может быть, это дельный совет. Не пора ли им воспользоваться?

—    Мы к этому готовы.

23.11.2012

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий